ГЛАВА ВОСЬМАЯ
КРАТКАЯ  ИСТОРИЯ  ГНЕВА

Моя пациентка Бренда явилась на сегодняшний сеанс с заранее продуманной программой. Даже не взглянув на меня, она вошла в кабинет, села, раскрыла сумоч­ку, вынула из нее свои заметки и начала зачитывать вслух за­явление, в котором были перечислены жалобы на мое пове­дение во время нашей предыдущей встречи:

— Вы сказали, что я плохо работаю на наших сеансах и что другие ваши пациенты приходят лучше подготовленными к разговору о проблемах. Вы подразумевали, что вам гораз­до больше нравится работать с другими вашими пациентами. И вы отругали меня за то, что я не рассказываю о своих снах и фантазиях. Вы приняли сторону моего прежнего терапевта и сказали, что все мои прошлые опыты терапии кончились неудачей из-за моего отказа раскрыться...

Весь предыдущий сеанс Бренда просидела молча (как не­редко с ней случалось) и не проявляла инициативы, вынуж­дая меня вкалывать до седьмого пота: у меня было чувство, будто я пытаюсь вскрыть устрицу. На этот раз, слушая, как она зачитывает список обвинений, я настраивался защищать­ся. Умение управляться с гневом - не самая сильная моя чер­та. Меня тянуло указать Бренде на явные искажения в ее за­явлении, но по ряду причин я придержал язык.

Прежде всего, это было весьма благоприятное начало сес­сии — намного более благоприятное, чем на прошлой неделе! Она раскрывалась, высвобождая мысли и чувства, которые пре­жде делали ее такой зажатой. И еще, хоть Бренда и искажала мои слова, я знал, что действительно думал кое-что из того, что она приписывала мне как высказанное вслух. Очень вероятно, эти мысли незаметно для меня самого окрасили мои слова.

  • Бренда, я понимаю ваше раздражение. Кажется, вы не­много неверно цитируете мои слова, но вы совершенно правы в главном: на прошлой неделе я действительно был расстроен и несколько обескуражен, — сказал я, а затем спросил: — Если у нас в будущем случится похожий сеанс, что вы посоветуете мне сделать? Какой наилучший вопрос я мог бы задать?
  • Почему бы вам просто не спросить меня, что такого слу­чилось на прошлой неделе, из-за чего у меня так скверно на душе? — отозвалась она.

Я последовал ее предложению и задал этот вопрос:

  • Что случилось за истекшую неделю, от чего у вас так скверно на душе?

Это привело к продуктивной дискуссии о разочарованиях и обидах, которые Бренда пережила за последние несколько дней. Ближе к концу часа я вернулся к началу сеанса и спро­сил, как ей было, когда она так сильно на меня разозлилась. Бренда в ответ расплакалась, выражая благодарность за то, что я воспринял ее чувства всерьез, не стал отказываться от своей ответственности за их возникновение, и за то, что я трачу на нее свое время. Думаю, мы оба чувствовали, что вошли в новую фазу терапии.

Позже, когда я ехал на велосипеде к своему дому, эта сес­сия заставила меня задуматься о гневе. Несмотря на удовлет­воренность тем, как мне удалось справиться с ситуацией, я знал, что мне еще предстоит большая личная работа в этой области. Я знал, что мне было бы гораздо более диском­фортно, если бы я не испытывал такую сильную симпатию к Бренде и не был уверен, что ей трудно меня критиковать. Кроме того, я не сомневался, что ощутил бы куда большую угрозу себе, будь моим пациентом разгневанный мужчина.

Мне всегда было нелегко в ситуации конфронтации, как личной, так и профессиональной. И я старательно избегал любых административных постов, не позволяющих от нее уклониться, — например, должностей председателя, главы комитета или декана. Лишь однажды, через пару лет после окончания ординатуры, я согласился на собеседование на председательскую должность — в моей альма-матер, Универси­тете Джонса Хопкинса. К счастью — для меня и для универ­ситета, — на этот пост выбрали другого претендента. Я всег­да говорил себе, что уклонение от административных постов было мудрым шагом, поскольку мои истинные сильные сто­роны лежат в области клинических исследований, практики и литературных трудов. Но должен признать, что моя боязнь конфликтов и общая стеснительность сыграли в этом важную роль.

Моя жена знает, что я предпочитаю небольшие компа­нии — из четырех, самое большее шести человек, — и она находит забавным, что я стал специалистом в групповой пси­хотерапии. На самом же деле мой опыт ведения групп ока­зался терапевтическим не только для моих пациентов, но и для меня самого: благодаря ему мое ощущение комфорта в группах значительно укрепилось, и долгое время я почти не чувствовал тревоги, выступая перед большими аудиториями. Но, с другой стороны, такие выступления всегда проходят на моих условиях: я предпочитаю не участвовать в спонтанных публичных дебатах, потому что в таких ситуациях не отлича­юсь быстротой мышления. Одно из преимуществ старости — почтительное отношение аудитории: уже много лет — да что там, десятилетий! — ни коллеги, ни дотошные слушатели из зала не говорили мне ничего провокационного.

Я останавливаюсь минут на десять, чтобы понаблюдать за тренировкой теннисной команды школы Ганна, мысленно возвращаясь к тем дням, когда я сам тренировался в теннис­ной команде школы Рузвельта. Я был шестым номером в ко­манде из шести игроков, хотя играл гораздо лучше, чем Нель­сон, — пятый номер. Однако всякий раз, когда нас ставили друг против друга, он подавлял меня своей агрессивностью и ругательствами, а главное — своей манерой в решающий момент прервать игру и замереть на несколько секунд, произ­нося молитву. Тренер не счел нужным меня поддержать и ве­лел «взрослеть и справляться».

 

Я продолжаю путь, думая о своих пациентах, — адвокатах и генеральных директорах, для которых конфликт — лучший путь к успех)', и только дивлюсь их всегдашней готовности к бою. Я никогда не понимал, как им удалось стать таки­ми, — равно как и того, почему я сам так стараюсь избегать конфликтов. Вспоминаю задир из начальной школы, которые грозились поколотить меня после занятий. Вспоминаю, как читал рассказы о мальчиках, чьи отцы учили их боксу, и как мне отчаянно хотелось, чтобы у меня тоже был такой отец.

Я жил в те времена, когда евреи никогда не дрались, за­то их поколачивали все, кому не лень. Единственным исклю­чением был Билли Конн, боксер-еврей, - и я потерял кучу денег, поставив на него, когда он вышел против Джо Луиса. А потом, много лет спустя, я узнал, что он, оказывается, не был евреем.

Самозащита была серьезной проблемой в первые четыр­надцать лет моей жизни. Мы жили в неблагополучном райо­не, где было небезопасно удаляться даже на небольшое рас­стояние от дома. Три раза в неделю я ходил в кинотеатр «Сильван», расположенный совсем рядом, — за углом от на­шего магазина. Поскольку в каждом сеансе показывали по два фильма, я смотрел по шесть фильмов в неделю. Обычно это были вестерны или документальные ленты о Второй мировой войне. Мои родители без колебаний отпускали меня, полагая, что в кинотеатре мне ничто не грозит. Думаю, у них станови­лось легче на душе, пока я был в библиотеке, в кино или си­дел дома за книгой: хотя бы на эти пятнадцать-двадцать часов в неделю я был избавлен от опасностей.

Но угроза существовала всегда. Мне было около одиннад­цати, и однажды, когда я субботним вечером работал в мага­зине, мать попросила меня принести ей рожок кофейного мо­роженого из аптеки через четыре дома от нашего по той же улице. В соседнем доме была китайская прачечная, потом па­рикмахерская с выставленными в витрине пожелтевшими фо­тографиями разных типов стрижек, затем крохотная, забитая всякой всячиной скобяная лавка, и, наконец, аптека. Там по­мимо лекарств была маленькая, на восемь табуретов, закусоч­ная-стойка, с которой торговали сэндвичами и мороженым.

Я взял кофейный рожок, уплатил десять Центов (рожок ним шариком стоил пять, но мать всегда предпочитала двой­ную порцию) и вышел на улицу. Там меня тут же окружили четверо грозных на вцд белых подростков на год-два старше меня. Приход компании белых парней в наш «черный» район был явлением необычным, рискованным и, как правило су лившим неприятности.                                                         ’ '

  • Ну и кому же это мы несем мороженое? - злобно пык нул один из них, пацан с маленькими тусклыми глазками жестким лицом, стрижкой ежиком И красной банданой на
  • Моей матери, - промямлил я, исподтишка оглядываясь по сторонам в поисках путей отступления.
  • Ах, для мамочки? А сам попробовать не хочешь? - фыркнул он, схватил меня за руку и ткнул рожком мне в лицо

Как раз в этот момент группа темнокожих ребят, моих друзей, появилась из-за угла и двинулась к нам по улице Они увидели, что происходит, и окружили нас. Один из них Леон наклонился ко мне и сказал:      ’           ’

  • Ирв, чего ты терпишь этого козла, ты его одной левой

сделаешь. - А потом шепнул: - Давай, тот апперкот, который я тебе показывал.       ^

Как раз в этот миг я услышал гулкие торопливые шаги и увидел отца и Уильяма, рассыльного из магазина, которые бежали к нам по улице. Отец схватил меня за руку и потащил прочь, в безопасную гавань «Блумингдейл-Маркета».

Разумеется, мой отец поступил правильно. Для собственно го сына я сделал бы то же самое. Ни один отец не пожелает своему ребенку оказаться в центре межрасовой уличной дпа ки. И все же я часто вспоминаю об этом «спасении» с сожа лением. Лучше бы я подрался с тем парнем и продемонстри­ровал ему свои жалкий апперкот. Я никогда прежде не проти­востоял агрессорам - и тогда, в окружении друзей, которые защитили бы меня, это была идеальная возможность Тот па рень был примерно моих габаритов, хоть и чуть старше бы стал намного лучше относиться к себе, если бы обменялся с ним ударами. Да и каким мог быть наихудший исход этого приключения? Разбитый нос, синяк под глазом - небольшая

 

цена за то, чтобы в кои-то веки занять решительную позицию и не отступать.

Я знаю, что паттерны поведения взрослого человека слож­ны и никогда не определяются единичным событием, и все же упорно верю, что моя неловкость в те моменты, когда прихо­дится иметь дело с открытым гневом, моя склонность избегать любых конфронтаций, даже горячих споров, мое нежелание соглашаться на административные посты, влекущие за собой конфликты, — все было бы иначе, если бы мой отец и Уильям не выволокли меня из той стычки много лет назад. Но при атом я понимаю, что рос в атмосфере страха: железные решет­ки на окнах магазина, опасности со всех сторон и довлевшая над всеми нами история геноцида евреев в Европе... Бегство было единственной стратегией, которой обучил меня отец.

 

пока я описываю этот случай, в моем сознании всплыва­ет другая сцена: мы с матерью собрались в кино и вошли в «Сильван», как раз когда фильм уже начинался. Мать ред­ко ходила со мной в кино, тем более — посреди воскресного дня, но она обожала Фреда Астера и часто смотрела фильмы с ним. Совместный поход в кино не доставлял мне радости, поскольку мать вела себя невоспитанно, часто невежливо, и я никогда не знал, чего от нее ждать. Мне было стыдно перед друзьями за нее.

В кинозале мать заметила два места в центральном ряду и плюхнулась на одно из них. Парень, сидевший рядом с од­ним из этих свободных мест, сказал ей:

— Эй, леди, у меня здесь друг сидит.

— Ой, фу-ты ну-ты, скажите, пожалуйста! У него здесь друг сидит! — громко фыркнула она, так что услышали все, сидев­шие поблизости.

Я пытался стать невидимкой, натягивая ворот рубашки на голову и прикрывая лицо. Тут пришел товарищ этого парня, и они оба, ругаясь и бормоча себе под нос угрозы, перебра­лись на боковой ряд. Вскоре после начала фильма я искоса бросил на них взгляд, и этот парень поймал его, показал мне кулак и одними губами произнес: «Я еще до тебя доберусь».

Это как раз и был тот мальчишка, который размазал мне по лицу купленное для матери мороженое. Поскольку ей он отомстить не мог, он запомнил меня и долго ждал своего ча­са, пока не подловил меня на улице одного. Известие, что тот рожок предназначался для моей матери, удвоило его удоволь­ствие: он сумел достать нас обоих одним ударом!

Все эго звучит вполне правдоподобно и годится для связ­ного сюжетного повествования. Насколько же сильно в нас побуждение завершать гештальты и складывать гладко зву­чащие истории! Но правдив ли этот рассказ? Спустя семьде­сят лет у меня нет никакой надежды раскопать «реальные» факты, но, возможно, сила моих переживаний в эти момен­ты, желание драться и напавший на меня паралич — все это каким-то образом связало их воедино. Правда ли это? Увы, я теперь уже не уверен, был ли это и вправду тот самый маль­чик и верно ли я выстроил временную последовательность: насколько я понимаю, инцидент с мороженым вполне мог предшествовать случаю в кино...

По мере того как я старею, становится все труднее прове­рять ответы на такие вопросы. Я пытаюсь восстановить фраг­менты моей юности, но когда обращаюсь за подтверждением к сестре, кузенам и друзьям, меня потрясает то, насколько по-разному мы все это помним. И в своей повседневной работе, помогая пациентам реконструировать ранние годы их жизни, я все больше убеждаюсь, сколь хрупка и изменчива природа реальности. Мемуары — без сомнения, это касается и данных мемуаров — являются вымыслом в гораздо большей степени, чем нам хочется думать.
(посмотреть содержание книги)